Нездешний вечер

Костромские ценители классики за два часа побывали в Чехии, Норвегии и Австрии

В безнадёжно будничный костромской вечер — полчаса мистической чешской романтики. Накануне конца света — невозмутимое норвежское спокойствие. Посреди суровой русской зимы — мягкая австрийская улыбка. Почти невозможно. Для других. Для Костромского симфонического оркестра под управлением Павла Герштейна, как 18 декабря в очередной раз убедилась корреспондент «СП-ДО» Дарья ШАНИНА, невозможного не существует в принципе. И в очередной раз поняла: магия ни при чём. Даже за две недели до Нового года музыкальные чудеса, которые, кажется, очень легко совершает Костромской симфонический, не перестают быть рукотворными.

Это называется — невероятное чутьё. Потрясающая интуиция, если хотите. На улице — неисправимые минус тридцать, в головах — сплошной конец света. Да просто какое-то глобальное помешательство. К этому бы прислушаться, это бы педалировать, на этом бы сыграть... У него же в распоряжении вся мировая классика — сколько угодно изломанного, порубежного, балансирующего на грани. Только взвинчивай. Только нагнетай. Но художественный руководитель и главный дирижёр Костромского симфонического оркестра Павел Герштейн на поводу у нынешнего ошалелого декабря даже не думает идти. Включая в первую программу зимы «Пражскую» симфонию Моцарта, концерт для фортепиано с оркестром Эдварда Грига и бетховеновскую симфонию №8, он тотальной неуспокоенности сегодняшнего дня противопоставляет абсолютную гармонию музыки прошлого. Интуитивно выбирая очень верную (и, похоже, единственно необходимую сейчас), лирически-ироническую, интонацию двухчасового концерта, заставляет светло улыбнуться. На умиротворение настраивает. Да — только не путать с засыпанием.

Что самое удивительное, даже на этот раз, несмотря на всё внешнее спокойствие, диалог Костромского симфонического с залом оказывается очень эмоциональным внутренне. Здесь почти театральная напряжённость: каждая музыкальная фраза отточена, а потому максимально выразительна и метка. Здесь почти живописная образность: каждый отдельный звук — краска, вместе — целое полотно. И здесь, в общем-то, ничего неожиданного: исполнительский артистизм оркестра под управлением Павла Герштейна, его совершенно живописная манера — пожалуй, уже привычный стиль. Точнее даже — уровень. Об уровне Вольфганга Амадея Моцарта, Эдварда Грига и Людвига ван Бетховена не стоит: всё и так понятно.

Прага рукоплескала ему — автору быстро сошедшей с венских оперных подмостков «Свадьбы Фигаро»: триумф Моцарта в чешской столице в 1786-м навсегда запомнился мировой музыкальной истории. Спустя год неродному, но полюбившемуся городу композитор посвящает свою тридцать восьмую симфонию, которая в исполнении Костромского симфонического оркестра вся — бесконечный взлёт, постоянный порыв, безудержная опьянённость. Они не отступают даже тогда, когда в первой части робко возникает побочная тема, неторопливая, мягкая, пронизанная светлой меланхолией. Эта меланхолия то и дело сдаётся под напором жизнерадостного аллегро — какого-то безостановочного, шустрого механизма, чтобы во второй части расправить крылья, обрести свободу. Здесь глубокомысленный диалог затевают настойчивые духовые и податливые струнные — музыка вдруг становится выпуклой, зримой, практически осязаемой. Здесь дышится ровно, спокойно, полной грудью. Только ближе к финалу, в третьей части, возвращается быстрота, приходит напряжённость. И снова — красивые взлёты без падений: совершенно счастливый Моцарт.

Концерт для фортепиано с оркестром Эдварда Грига сначала не совершенное счастье — только предчувствие счастья. Оно брезжит где-то на горизонте, кажется, совсем рядом — волшебное, магическое успокоение: оркестр томится бесконечно красиво. И внезапно навстречу ему, этому близкому счастью, прорывается фортепиано (за ним студент Московской государственной консерватории имени П. И. Чайковского, победитель Общероссийского конкурса «Молодые дарования России», Международного конкурса пианистов International Young Artist Piano Competition в США, Международных конкурсов пианистов в Техасе и Марокко, Международного форума «Одарённые дети» и Первого Всероссийского Форума Победителей «Прорыв», стипендиат Международных Благотворительных Фондов Владимира Спивакова, Юрия Розума и Элины Быстрицкой Вячеслав Киселёв): объёмный, раскатистый звук возникает почти без сентиментальных прелюдий — сразу на пределе, на невероятном нерве.

И вот во второй части они уже сливаются воедино: оркестр — незыблемое, мудрое небо — и фортепиано — звёздная россыпь на нём, переливающаяся, дрожащая, то вспыхивающая невыносимо ярко, то вдруг потухающая. В космическом звучании угадываются вселенские смыслы: жизнь вечна, мы — лишь вспышки, яркие и не очень, но вряд ли способные потревожить своим присутствием этот спокойный, неколебимый мир. Тем более не способные изменить его. А потому третья, заключительная, часть григовского концерта, в которой очарованность и оцепенение сменяются сумасшедшей агонией, превращается в гимн жизнелюбию. Торжествует сочный, раздольный звук, и мысль торжествует: самое ценное, что только может быть у человека, - настоящее мгновение, которое надо проживать по полной.

Бетховен умел жить мгновением — об этом его Восьмая симфония в четырёх частях, созданная «венским классиком» осенью 1812 года (если верить истории). Если верить звучанию Костромского симфонического оркестра, бетховенская Восьмая — колюче-морозная, задорно-предпраздничная, сегодняшняя абсолютно. Лёгкое, весёлое топтание на месте (музыка, кажется, совсем не развивается: сплошные причудливые, замысловатые повторы) — не то озорная пародия на придворные пляски прошлого, не то насмешливое подражание стуку метронома (изобретённого, кстати, тогда же, в 1812-м). Бетховенское озорное настроение Костромской симфонический подхватывает и развивает с техничной лёгкостью — получается узорчато, рельефно, заразительно. И триумфально. Сам Бетховен, пожалуй, называл бы это «чистой радостью». Нездешним вечером 18 декабря с ним бы наверняка согласились и Моцарт, и Григ.

 
«Северная правда» № 102, 27 декабря 2012 г.